Касания миг -
Бабочка на ладони,
Не остановишь.

Совершенно точно действующее в РФ правило: если вас перестали стесняться, предупреждать и подчас на вас кричат и ругаются, - вас определенно приняли в свой круг.
Зато теперь вас будут поддерживать и всегда говорить правду.

Глава третья.

Эксперимент.

Комната Ронни по странному стечению обстоятельств оказалась на третьем этаже.
На второй кровати уже сидел, зашнуровывая громоздкую военную обувь, старый знакомец , с которым они ехали в такси. На покрывале педантично были разложены свертки с вещами: одежда, зубная щетка, стопка журналов по боевым искусствам, плейер, складной нож. Будь Ронни помладше, он бы истек слюной от зависти, глядя на тяжелую рукоятку, пружинный механизм и широкое с зазубриной лезвие. Охотничий нож или боевой, обычный кухонный или складной перочинный, из тех, что ломаются за пару дней, он оставался холодным оружием, родственником мечу, шпаге, абордажной сабле, ятагану или катане, а значит, вызывал щекочущее ощущение близости приключения, будил дух авантюризма и словно дотрагивался до той заветной кнопочки в голове, которая включает работу воображения. Запретной кнопочки.
- Меня зовут Рон, - представился Ронни, сев на свою кровать, чтобы соседу не пришлось смотреть на него из неудобного положения снизу вверх. Поверхность под седалищем оказалась жесткой и плотной, как голая доска. Над головой расположились выдвижные полочки для вещей. Стол между кроватями пролег барьером, разделяющим комнату на две части. – Я так понимаю, ты распределился в военный лагерь?
Парень изрядно помолчал перед ответом, так что Ронни даже показалось, что он собирается проигнорировать вопрос.
- Да. Мне хватает учебы в школе, чтобы становиться лабораторной крысой.
Камень, запущенный в его, Ронни, огород, полетел в нужном направлении.
- Туристическая база и спорт, значит, тебя не привлекли, - спокойно ответил он.
- Это развлечение для идиотов, а мы с тобой ведь из другого теста, - неожиданно обобщив, пояснил парень, пристально глядя на него. – Из тех, кто думает головой. Разница только в том, о чем думает. Я тебя приметил еще, когда мы ехали, и подсмотрел, куда ты захочешь распределиться. Многие тут ради развлечения и они слишком тупы для меня, так что я все время держался радом с тобой. Я их обвел вокруг пальца, заставил поверить, что мы оказываемся поблизости не случайно. Моя тактика не подвела, - он коротко ухмыльнулся. – Нас даже поселили вместе. Тебя ведь измеряли тоже, да? Силу, вес, тесты на скорость мышления, списки увлечений. Так вот, мы не сходимся ни в чем, и должны друг друга дополнять. По какому-то дурацкому методу они дают нам выбор, чем заниматься, и не дают выбрать, с кем жить. А если бы мы с тобой не поладили?
- Но мы же поладили, - философски заметил Ронни.
- Повезло, - бросил парень, заправляя концы шнурков в голенища. Его настороженный и изучающий взгляд начинал действовать на нервы.
- Значит, это входило в их расчеты.
- Нет, приятель, это было свободным полетом эксперимента, - скептичный сосед стянул майку с темного жилистого тела и сменил ее на точно такую же. – Нас тут изучают, понял? И я намерен по крайней мере научиться давать им отпор.
Закинув нож, плейер и еще какую-то мелочь в сумку, он молчаливо и собранно вышел из комнаты, по всей видимости, не собираясь продолжать свои объяснения.
- Кто они-то? – недоуменно крикнул Ронни уже ему в спину. О том, что ответа можно было и не ожидать, он догадался еще в середине фразы. Непонятный одержимый тип. И даже не представился. Впрочем, с последним проблем возникнуть не должно, - на чемодане, пристроенном к углу кровати, можно было найти инициалы и фамилию хозяина: Л.Б.Крейс.
Странный ты парень, Крейс, - думал Ронни, раскидывая вещи по полкам. Под книги он оставил целую секцию, любовно погладил корешок «Мифологии», сложил стопкой биологическую литературу, которая понадобится ему завтра, наткнулся на взятый из библиотеки каталог древесины, используемой при изготовлении дверей. Чем было прекрасно это издание – автор подробно и со вкусом живописал не только внешние свойства, важные для обработки и длительности службы качества, но и пустился в пространные рассуждения об истории культивирования каждой породы дерева с уклоном в друидическую символику. В самом каталоге Ронни не нашел ничего интересного, но бесполезные для профессионала данные тотчас же привлекли его внимание.
Оставалось только применить их по назначению.
Дверь по-прежнему была на месте и подмигивала из глубины коридора натертой до блеска медной ручкой. Она словно повзрослела вместе с Ронни и казалась уже не такой новой, изрядно пожившей на свете.
Делая нарочито медленные, нерешительные шаги, он оставил за спиной комнату – свой новый приют в этом, когда-то исследованном до полной скуки и тоски, здании. Коридор радостно побежал ему навстречу, Дверь словно увидела старого друга и как будто спешила броситься ему в объятия. Медленные и мелкие шаги стремительно сблизили их, и вот уже гладкая отполированная поверхность касалась пальцев Ронни, ласкалась как кошка, подрагивала, словно подталкиваемая ветром изнутри.
Кольцевой рисунок потемневшей древесины что-то напоминал Ронни, и он был уверен, что вспомнит, что именно, но – не сейчас.
И тогда, когда нужное воспоминание придет, можно будет решить, что делать дальше. С какой целью он здесь, почему именно так складываются обстоятельства, и почему – именно он неизменно возвращается к этой точке, к этой черте, за которой начинается совершенно необъяснимое для него, непривычное мировосприятие.
- Нет, не сейчас, - сказал он Двери, хотя та оказалась не просто не заперта, но даже неплотно захлопнута, и пыталась приоткрыться навстречу, как Ронни ни сдерживал, проклиная свое любопытство, это движение. Но предательский вход не желал быть закрытым, он стремился распахнуть свою пасть, несмотря на все мускульные усилия уже не восьмилетнего, уже пятнадцатилетнего человека. К горлу подкатывал первобытный ужас перед неизвестным и неконтролируемым, от которого волосы затопорщились на затылке. – Нет. Не. Сейчас. Потом.
( Read more... )

Начало повести:
http://mystlle.livejournal.com/3902.html
http://mystlle.livejournal.com/4577.html

Если разбиласть чашка - значит вам срочно требуется новая.
Если сломался каблук - есть повод сменить имидж.
Если женщина не влезает в летнее платье - значит у нее увеличился объем бюста. Что обычно не может не радовать.
А если спадают брюки - значит уменьшился и объем талии. Что тоже радует.
Если кусок в горло не лезет - точно не будет тяжести в желудке.
Если проснулся зверский аппетит - это знак, что вы будете фонтанировать энергией. Или крепко спать.
Если вам задержали зарплату - грабители сегодня огорчатся.
Если вы опаздываете на работу - значит надо поискать работу поближе к дому.
Если у вас в комнате беспорядок - значит пора избавиться от лишних вещей.
Если вам причинили боль - вы точно не можете называться бесчувственным.
Если боль причинили вы - значит у вас есть совесть. Вы же об этом продолжаете думать?осталось только больше так не делать, ага?
Если вас кинули - значит вы избавились от того, что вам уже не нужно.
Если вы кого-то кинули - помучьтесь и забудьте.Только не забудьте помучиться.
Если у вас все плохо - срочно найдите в этом хоть что-нибудь хорошее, иначе плохо будет еще долго.

Самое приятное в отслеживании линий взаимоотношений кино/сериало/книго/комиксо-персонажей - это предвкушение.
Близости ли, поединка ли.
Хождение по грани, нарастающее напряжение.
Итог - взаимодействие их в определенной точке - как разрядка, экстаз, насыщение.
Не потому ли после поцелуя в кадре (если знаешь, что в рамках жанра ничего большего не будет) или боя (если он решающий) появляется чувство опустошения и эмоциональный спад?
да, аналогия с сексом: прелюдия, ритуальные действия, разрядка, усталое удовлетворение.
Не потому ли ромкомы заканчиваются поцелуями, а экшн - финальным сражением?
Чтобы не скучать и не разочаровываться.
Авторы, которые обманывают читателя и зрителя, не давая искомого результата в конце(например потому, что затронутая тема - не самая главная, а вспомогательная, привлекающая и удерживающая внимание), хитро заставляют пересматривать и перечитывать, отслеживая сюжетную линию в поисках подтверждения накопившихся ожиданий.

а потом рождается фанфикшн по Гарри Поттеру, Секретным материалам, Зене, Ведьмаку, Звездным войнам, Стартреку и т.д.

пересматривая "Мой собственный Айдахо", накапливаю усталость и грусть без чувства удовлетворения.

Иллюзии и реальность обычно живут в мире и согласии, уравновешивая друг друга на весах разума.
Перегиб весов рождает конфликт: то, что пересиливает и занимает больше места, наталкивается на противодействие со стороны угнетенного.
Запертые в кладовку мозга фантазии начинают превращаться в паранойю, пожирать изнутри, а забитая в угол сознания реальность в пику иллюзиям имеет обыкновение больно бить по голове в самые неожиданные моменты.
Как в «Бойцовском клубе».
Полностью избавиться от чего-то одного можно разве что со смертью сознания. Когда функционирование мозга начинает выходить из строя, фантазии смешиваются с адекватным восприятием и границы между ними стираются.
Как в «Мертвеце».
Гармонизировать полет фантазии с представлениями об истинном положении вещей…наверняка, возможно. В фантазии мы сублимируем часть наших реальных потенциалов, в реальности – потребности собственной фантазии. Реальное с ирреальным переплетены покруче добра и зла.
Как в «Науке сна».
Но я не знаю фильма об их гармонии.

Глава вторая.
Там, где начинается лето

- Вот увидишь, Эпплгейты превратили его в самый настоящий рай для подростка, - вещал Вик, растирая запястья, от вчерашнего подъема штанги отзывающиеся легкой тянущей напряженностью. Вик снова схватился за слишком большой вес слишком рано и порывисто, как всегда, когда желал получить что-то раньше времени. Ронни казалось, что терпения старшему брату хватает только на компьютеры, кроме того самого его приводили в состояние исступленной ярости слова «рай» и «подросток», которые рассыпались по его слуху через каждые пять минут, как манная крупа и, казалось, забивали уши напрочь, как мокрый песок.
«Подросток» - это слово обозначало снисходительность старших, которые относились к нему как к несмышленышу, не понимающему пользы поездки. Как к существу, чье мнение, безусловно, важно, но не имеет должного веса.
«Рай» - это же слово, приторно-рекламное, на вкус как тянущаяся и прилипающая к зубам ириска, говорило Ронни о том, что его уговаривают, навязчиво увещевают под прикрытием какого-то отвлеченного понятия «твоей же пользы». О подтексте «его же пользы» Рон старался не думать, чтобы не огрызаться и не омрачать ссорой с братом наступающее лето.
Он и так слишком много времени и значения уделял словам, дорожная сумка, оттягивающая и перекашивающая его совсем чуть-чуть расширившиеся за год плечи, была наполовину набита книгами: брошюра по всемирной истории, небольшое издание словаря Джонсона с мелким и смазанным типографским шрифтом, несколько фантастических повестей в мягком «дорожном» варианте и чудом втиснутая объемная «Мифология». Во время сборов Вик довольно плоско пошутил, что младшего брата больше не будет уносить ветром.
- Не заблудись там в коридорах!
- Не порви спину штангой! Отцу привет.
Ронни по-прежнему был зол на него и, погрузившись в качку электропоезда, как погружаются водолазы в поддерживающее и слегка отталкивающее их море, решил раствориться в своей обиде на брата, на отца и на Матильду, нанесшую ему последний удар под дых, - вопреки всякой логике вещей ей было суждено заменить ему не сестру, а мать.
Ехать в лагерь совершенно не хотелось.
Воспоминания назойливой мухой зудели, кружась над скромной пищей мозга - упоением чтения.
*
Имя Стефани и Стивен при написании отличаются всего парой букв, и это давало вполне себе весомый повод ненавидеть свое недо-имя. Или чрезмерно-имя.
Если бы я родилась мальчиком, меня бы называли Стивом, и все равно я была бы лучшей в волейболе, - размышляла Стеф, пытаясь воспарить над мелькающими за окном зелеными проблесками лесов и рощ. Садилось солнце, успевая последним прикосновением заставить пожалеть о наступлении вечера.
В левом ряду девчонка, ровесница Стеф, в стильной курточке, с яркими полукругами браслетов на запястье, распутывала провода наушников, чтобы отгородиться стеной музыки от шумной компании ребят, сидящих справа, впереди и позади. Некоторые из них пытались ее растормошить и наткнулись на недвусмысленный жест рукой. Мягкий полукруг щеки, этот полупрофиль, обрамленный черным завитком, наверняка искусственно накрученным, предался легкому качанию ритма. Черт лица нельзя было разобрать в таком ракурсе, и это придавало обыденной игре особое удовольствие. Конечно, девчонка могла оказаться страшной – длинноносой и с большим подбородком, или с кривыми зубами, или с выпученными глазами, или черты лица ее могли оказаться слишком резкими, даже асимметричными, но пока их нельзя было разобрать, Стеф представляла ее себе красивой.
Даже усреднено красивой.
Такой, какими обычно восхищаются мальчики, которым помогают решить нерешаемые задачи, которым дарят валентинки и с которыми стремятся сесть рядом, если выпадает возможность. Да, они еще таких дразнят и задирают, не умея по-другому привлечь внимание.
И если бы Стеф была Стивом, то Стив мог бы совсем по-иному обращаться с девушками, совершенно определенно зная, что все эти детские ужимки давно не интересны, что гораздо приятнее разговор, мягкие ненавязчивые улыбки, редкие слегка покровительственные движения, главное – интерес, ничем не скрытый интерес к самой особе. Иногда Стеф даже казалось, что встреться ей самой такой друг, то никакого Стива внутри, в самой потаенной глубине, никогда бы не народилось, и она не ощущала бы себя близнецом, лишенным близнеца.
Будучи младше, наивнее и зависимей от мнения других, она воображала его себе – преувеличенно прекрасного Друга, с которым могла бы разговаривать обо всем, красоваться в коридорах школы на переменах, исследовать закоулки городских парков, обладанию таким Другом завидовали бы все популярные девочки в классе, от одной улыбки такого Друга всем хотелось бы говорить – вот зараза! – и улыбаться в ответ, и даже ссоры и споры с ним по поводу всяких важных вещей заканчивались бы неоспоримой победой Стеф. Ну, или проигрышем, ради справедливости можно и проиграть пару раз, но зато затея благородного примирения неизменно возникала бы именно в этой чудесной, идеальной мальчишечьей голове.
Так вот, Стив или Друг подходили бы к этой прекрасной незнакомке совершенно по-другому…
Но мысль о правильном подходе не успела до конца оформиться в голове Стеф, потому что обзор был равнодушно загорожен следующей незнакомкой лет 14-ти или даже 15-ти, которая, бросив мельком взгляд на полуприкрытые глаза Стеф, не стала спрашивать разрешения и уселась в крайнее кресло, на ходу разворачивая книгу.
Стеф тут же показалось, что у нее ужасно затекли ноги и спина, но теперь менять положение тела казалось ей глупым, вдруг соседке придет в голову заговорить, задать какой-нибудь глупый вопрос вроде:
- А ты вообще мальчик или девочка?
- А тебе какое дело?
Брр…Стеф мысленно помотала головой, отгоняя видение неприязненного взгляда и своей грубой реакции. А может все будет совершенно иначе, и у нее всего-навсего спросят:
- Сколько времени?
- Половина первого, - ответит Стеф, повертев на запястье массивные часы.
Может быть, они улыбнутся друг другу и начнут легко, как летя с горки, опускаться в непринужденный разговор. Вот только о чем мог бы быть этот разговор…
У девочки был слегка вздернутый нос и округлые щечки, лицо плавно сужалось к островатому подбородку, так что мысленно пальцами можно было очертить силуэт сердца. Распространенное девчачье лицо «сердечком». Две косы. Розовая раковина ушка с серьгой-каплей. Эта пошлая браслетка-цепочка на руке, как знак принадлежности к обществу юных модниц. Якобы модниц, а на самом деле не умеющих толком ни одеваться, ни говорить, ни думать. Признак коллективизма.
Наверняка она читает что-нибудь вроде Бертрис Смолл, Энн Райс или возрастную литературу, от наивности которой Стеф подташнивало.
Круглые коленки, округлые локти и предплечья, хлопчатобумажное платье, легкая вязаная безрукавка, каблучки. Все то, что визуально должно отличать нас от мальчишек, даже если выглядит совсем не так, как на обложке журнала. И имя у нее наверняка такое же пошлое, какая-нибудь Джейн, Бет или Кэти, или двойное, в котором первое – данное при крещении, а второе – полная белиберда и произвол родителей.
Девочка аккуратно заложила страницу закладкой. Тусклыми буквами на обложке поблескивало тиснение «Мифология». Теплые пальцы осторожно и все-таки требовательно коснулись запястья Стеф.
- Проснись, мы уже тысячу лет едем. Не подскажешь, который час?
Стефани сделала вид, что с трудом разлепляет глаза ото сна.
Можешь не притворяться, - говорил выразительный взгляд соседки, - я знаю, что ты всю дорогу за мной наблюдаешь.
- Около двух, - ответила Стеф, продолжая играть в послесонную заторможенность. – Мы скоро должны приехать.
Девочка кивнула, намереваясь невозмутимо приняться за чтение.
- Меня зовут Стеф, - само сорвалось с губ.
- Стив?
- СтЭфф, - повторила Стеф, начиная краснеть, как и всякий раз, когда ее принимали за мальчика. – Я – девочка.
- Я знаю, - так же невозмутимо ответила соседка, миролюбиво пояснив, - ты не похожа на парня, ты просто говоришь неразборчиво.
Стеф ощутила как кровь, только что ударившая в щеки, стремительно оттекает куда-то вглубь организма.
- Меня зовут Лорелея, - представилась проницательная девочка. – Но я не пою.
- Я тоже, - обескуражено ответила Стеф, теряя нить разговора. За окном плавно выросли темные контуры корпусов.
- Я не сомневалась, - Лорелея пожала печами и спокойно потянула соседку за запястье, когда автобус мягко притормозил, и кресла слегка толкнули тело вперед, будто намекая, что пришло время освободить это душное помещение, - пора выходить. Держись меня и все будет в порядке.
*
Если бы Урсулу спросили, что ей нравится делать больше всего, она бы ответила – путешествовать автостопом. И не беда, что автостопом она ни разу в жизни никуда не ездила.
Но многократно представляла себе.
Еще ей нравилось знакомиться с людьми, случайно: в вагоне метро, в такси, в библиотеке, на пляже, в одно касание, в один взгляд, мазком по лицу, пристально изучая в оконных стёклах чужие лица, одежду, вещи, которые люди носили с собой и считали ежедневной необходимостью; пытаясь по затылкам определить выражения пока не существующих для нее лиц, по жестам ухватить за хвост неведомые ей мысли, по неслышимым разговорам со стороны определить взаимоотношения – кто они друг другу, какова их история. И не беда, что все они оставались для нее безымянными, а иногда и безголосыми.
Наблюдение за людьми – тоже знакомство с ними. И от каждого Урсула могла унести частичку с собой.
Она знакомилась с ними – мысленно, придумывала ситуации, в которых они могли бы сблизиться, рассказывала себе их истории, сама участвовала в них, неизменно предупреждая и исправляя всевозможные ошибки.
В такси вместе с ней ехали два парня, ее ровесники, видимо, тоже из пригорода, и тоже добирались на электропоезде. В боковое зеркало ей были видны их лица: расслабленное и не лишенное ума лицо темноволосого мальчика и напряженное, омраченное чем-то, словно светящееся изнутри чем-то темным, лицо русоволосого. Блондин и брюнет, какое бульварное сочетание! Губы брюнета, извилистые и узкие, с приподнятыми уголками, при слабом освещении такси придавали образу вечно насмешливое выражение.
Что заставило их, как и ее, добираться до лагеря не на автобусе или родительской машине, а предоставленными самими себе?
Возможно, они соперники, не поделившие что-то – девушку, спортивную победу, либо сводные братья, воплощающие собой две стороны одной семьи – светлую и темную, либо любовники, которые вынуждены скрывать от всех свою связь и все неудобства такого скрытого существования. Дрожь волнения прокатилась вдоль спины Урсулы и она рискнула улыбнуться ироничному образу из зеркала.
Водитель, как оказалось, уже около получаса что-то методично объяснял:
- Тут вам и туристический пункт, и скауты и всякие спортивные соревнования, биологическая лаборатория, военная подготовка и подготовка домохозяек. Черт знает что. Он думал совместить все в одном, чтобы получилось нечто глобальное, феноменальное. Но я так считаю, что ничего нового не придумал, просто свалил все в одну кучу. И уже пару лет в этой куче копается полиция и налоговая, но пока ничего не нарыли.
- А еще нас поделят по возрасту, по профилю и на отдельные группы, - подал голос светловолосый мальчик, лицо которого по мере приближения к базе все больше и больше мрачнело. – Это очень странная иерархия.
Брюнет бросил на него пренебрежительный взгляд и отвернулся к окну, продолжая слегка улыбаться чему-то своему.
Разговор продолжался между этими двумя, утекая куда-то мимо сознания Урсулы, обкатывая его как вода огибает поднявшиеся со дна камни порогов . Она вдруг отчетливо поняла, что мальчишки не были знакомы между собой, кроме того, эмоциональное напряжение на заднем сиденье объяснялось всего лишь духотой летнего вечера и затекшими от поездки конечностями. Разочарование опустилось на живот и слегка придавило все прочие ощущения: было так приятно подозревать их в чем-то щекочущем нервы и будоражущем воображение, но чем приятнее упоение иллюзией, тем неприятнее она распадается.
Урсула ни разу в жизни не пробовала наркотики, но зависимость представлялась ей именно таким образом.
Таксист припарковался рядом с автобусом, который они нагнали в пути и держались чуть позади. В вечернем воздухе стоял гомон, топот и ругательства, под надзором старших дети разбирали вещи.
Урсула двинулась следом за мальчишками, поспешившими к месту сбора. Белые кроссовки темноволосого парня мелькали пятнами перед глазами, а вскоре пропали из виду вместе с их хозяином, затесавшимся в толпу таких же одетых в тёмное и клетчатое ребят. Зато светловолосого можно было легко обнаружить - он протянул руку, чтобы взять багаж пухленькой рыжей девчонки с двумя объемными косами, позади которой топталось на месте худосочное и длинное существо с невероятно наивным детским взглядом из-под падающей на глаза челки.
Баскетболистка, - подумалось Урсуле.
- Ну, здравствуй, Ронни, - как-то непривычно серьезно произнесла пухленькая девчонка, недобро ухмыляясь. Что сатанинское и бешеное появилось в ее миловидном и нежном лице, заставляя Урсулу замереть на месте.
- Ну, здравствуй, - откликнулся светловолосый, по голосу которого тоже ощущалась недобрая ухмылка с его стороны.
За спиной Урсулы притормозил следующий автобус, выгружая гомонящих пассажиров, и волна разбившихся в пути на пары ребят оттеснила ее от недосмотренного разговора, стукнула чьей-то сумкой в плечо, втиснула между двумя старшеклассниками лет семнадцати и припечатала спиной к чьей-то потной футболке. Освобождение из этих тисков далось ей с трудом, с руками упиравшимися то в задние карманы чужих шортов, то в мягкую область чьей-то груди, под шуточки и всеобщее похабное веселье.
Кому-то она ответила, попадая или не попадая в общий настрой.
Обменялась именами с кем-то своего возраста: возможно им придется вместе поселиться на целое лето.
На целое лето в каком-то странном и завораживающем месте.


Начало повести:
http://mystlle.livejournal.com/3902.html
http://mystlle.livejournal.com/4577.html

Глава вступительная.
Дверь Куда-то. Окончание.

Следующие два дня Ронни зло размышлял, как заставить толстую девочку проговориться. Может, защекотать ее? Девчонки боятся щекотки. Но щекотать эту девочку Ронни не хотелось. Щекотать, хлопать по плечу, тискать и дотрагиваться приятно к тем, кто тебе нравится, а толстая девочка не нравилась ему совершенно.
Побить ее? Но женщин бить нельзя. Иначе станешь Злодеем и будешь вечно на Тёмной стороне Силы. А Тёмные всегда проигрывают в конце, поэтому лучше быть светлым.
И удар кулака – тоже прикосновение.
А потом на толстую девочку напала собака.
Это был совершенно гигантский приблудный черный пес со страшной мокрой пастью. Он бежал неровными скачками через поле высокой травы. Кто пустил его на территорию базы?
Почему-то не было никаких сомнений, что он пришел, чтобы растерзать толстую девочку, которая, завидев его, с визгом помчалась прочь.
Удивительно, но взрослых поблизости не было, сколько Ронни не кричал, пытаясь перекричать отчаянный девчачий голос.
Тогда он решился и, отвернув козырек кепки назад, кинул первый камень.
Камень ударился в мягкий черный бок, и собака удивленно оставила в покое свою жертву.
Ронни собрался и кинул второй камень, приземлившийся уже далеко за спиной пса.
А дальше Ронни отказали ноги. И голос. Он обмер, пытаясь что-нибудь сделать, но словно во власти сна, когда ноги могут оказаться из ваты, а бег замедлиться до предела, а опасность растет и растет, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
И только когда собака, приблизившись, нависла над ним гигантской оскаленной пастью, он мысленно пожелал провалиться сквозь землю.
И провалился.
Земля опрокинула его на лопатки и заглотила, как волна, накрыв пластом земли, чтобы выплюнуть в какой-то сырой подземной пещере, среди переплетения корней и дырок кротовых ям.
Отплевавшись от кусочков почвы и травы, присыпавших его лицо, Ронни попробовал подняться и сесть. Ноги казались невероятно длинными и тяжелыми. В пещере вовсе не было темно. Кое-где светились приютившиеся в корнях маленькие жучки.
- Ну и где я? – вслух спросил он себя непривычно низким голосом.
- В Холидоре, - ответил девичий голос.
Это была девушка, такая же взрослая, как Матильда, очень красивая, светловолосая и в длинном синем платье, в которых можно разве что танцевать, но никак не сидеть в полутемных пещерах среди искривленных корней деревьев. Совершенно незнакомая девушка.
Ронни потер ушибленный затылок, коленки и места пониже спины, все-таки решил подняться и очень удивился, увидев, что девушка оказалась совсем миниатюрной по сравнению с ним, как фея из сказки, ниже его на целую голову. Она улыбалась. И улыбка у нее была красивая, как у мамы.
- Ты кто? Ты такая маленькая, - быстро выдохнул он. В кроссовки забилось много земли, и Ронни попробовал стянуть их одной ногой с другой, чтобы хорошенько протрясти.
- Угадай, - нахально ответила фея, продолжая улыбаться.
- Волшебница? – предположил он и ахнул: на ногах его красовались настоящие мущкетерские сапоги с отворотами, сползшие ниже колен и полные земли до краев, на брюках (и где же это мои шорты?) откуда-то появился увесистый ремень из настоящей кожи с медной пряжкой. Где-то в углу пещеры слабо поблескивал клинок воткнутой в пол шпаги. – Ты меня заколдовала?
- Нет не волшебница, - недовольно ответила фея и сразу перестала казаться такой милой. – И я тебя не заколдовывала, ты сам во всем виноват. Кто хотел провалиться сквозь землю?
- А ты откуда знаешь? – с подозрением спросил Ронни, вытряхивая землю из ботфортов. – Откуда знаешь, что именно я подумал? Ты живешь под землей и читаешь мысли?
- Дурак, - пробормотала фея с такими знакомыми интонациями, что Ронни не удержался, схватил ее за руку и внимательно посмотрел в лицо. Но – нет, ошибся. Фея совсем не была похожа на вредную толстую девочку с двумя темно-рыжими косами. – Что, узнал? – добавила она, глядя на него недовольно, исподлобья и выдергивая свое запястье из его хватки.
- Нет, я тебя не знаю, - растерянно прошептал он. – Ты – эльф или фея?
- Нет, дубина, это я, я, Лорелея. Ты меня все время дразнишь и мнешь мои одуванчики какой-то палкой.
- Но она же страшная, толстая, а ты – красивая, - пытался доказать ей Ронни.
- Хорошо, что я хоть здесь красивая. А ты и там и там дурак и задира.
Фея приуныла и присела на вывернутый корень.
- Где это здесь? – спросил Ронни. – Я такой высокий или ты такая маленькая?
- Ты такой высокий. Тебе здесь лет двадцать, наверно. Не перебивай меня, - тут же остановила она его, когда он попытался возразить, - ты как всегда ничего не знаешь и громче всех кричишь. Здесь – это Холидор. А там – это там, где всегда. Где я толстая и некрасивая, а ты – мелкий тощий червяк в кепке.
- Почему двадцать, - перебил ее Ронни. – Почему мне именно двадцать?
- Наверно, ты хочешь стать как можно старше, - пожала плечами Лорелея.
- И почему я сюда попал?
- Дурак, сюда нельзя Попасть, ты все время здесь, только не видишь и не понимаешь.
*
Пещера переходила в подземные коридоры с извитыми корнями, похожими на перила, и вывела их на скользкую лестницу катакомб под каким-то зданием. Лестница винтовой резьбой убегала в темноту и высоту, маня пройтись до конца и одновременно пугая.
В подземных переходах им встретились черепа и кости, осколки больших, явно динозавовых или драконих яиц, золотые монеты и даже несколько сталактитов и сталагмитов, оскалившихся между корней.
- Холидор, - говорила фея Лорелея, совершенно не похожая на толстую вредину Лорелею, когда они пробирались мимо белеющего изгиба драконьего хребта, шелестя осыпавшейся драконьей чешуей, которая уже не удивляла и была туго рассована по всем карманам, - рядом, а ты и не заметишь. Ты пройдешь сквозь него и даже не обратишь внимание. А расскажешь кому – и начнут говорить, что ты фантазировал, что ты все выдумал.
- Так я попал в фантазию? – удивлялся Ронни, размахивая шпагой и обрубая ею развешенную в углах паутину.
- Как можно попасть в фантазию? – недоумевала фея-Лорелея. – Фантазия либо есть с тобой, либо ее у тебя нет. У тебя, идиота, она, оказывается, есть. То есть всегда есть. Ты ее никуда не денешь, не избавишься, не поменяешь на что-то другое. Как руки или ноги. Или голова. Ты голову свою поменять не хочешь?
- На что? – спрашивал Ронни, перепрыгивая через корни. У него оказались сильные ладные ноги и прыгать на них было одно удовольствие.
- На меч и ли пистолет, - фыркнула Лорелея. – В Холидоре ты выглядишь, как хочешь, тут есть все, что ты захочешь и ты можешь делать все, чего не можешь там. Тебе может быть сто лет и ты сможешь дышать под водой и перемещаться за одну секунду в Древний Египет. Ты можешь съесть акулу и говорить на выдуманном языке с животными. Или летать. Или создать планету.
- Что такое Древний Египет?
- Тупица, это страна такая.
- А что со мной Там, когда я Здесь? – пропустив очередное нелестное прозвище, задал Ронни волнующий вопрос.
- Ничего, - она пожала красивыми плечами, на которых опускались красивые волосы.
- Как ничего?
- А вот так. Что с тобой может быть, если ты и там и здесь одновременно?
- Как одновременно, если я сейчас – в сапогах и со шпагой – Здесь, то как я могу быть – Там?
- А ты посмотри внимательно вокруг, посмотри, подумай о том, где ты, - уперев руки в бока, говорила вредина Лорелея, толстая девочка, с которой он сейчас лазил по узкой колее ближайшего оврага у опушки леса. На ногах Ронни красовались все те же старые кроссовки с дыркой, а в руках была обструганная палка.
- Мне там больше нравилось, - проворчал он. – А как нам попасть обратно?
- Ты думаешь, это просто так все? Захотел – и попал туда, куда надо? – надулась толстая девочка.
- Так как же мне вернуться?
- Сам придумай, - ответила она и, перебросив толстую косу через плечо, быстро пошла к ближайшему корпусу.
Когда она скрылась из виду, Ронни сел на какую-то корягу и долго лупил палкой по сложившимся в трубочки головкам одуванчиков. И чуть не разревелся.
*
За обедом они успели поругаться, хотя вредина Лорелея сидела за дальним столом с родителями и Марком Эпплгейтом, который приходился ей дядей.
Ронни пальцами лепил из хлебного мякиша шарики и через трубочку от старого маркера Вика отправлял в дальний полет – в спину толстой вредной девчонки.
Лорелея сидела гордо, взрослые подшучивали над Ронни, прочили ребятам скорую свадьбу. Только Матильда попробовала было отобрать у него «оружие», но Ронни был зол, ужасно зол и расстроен и даже стукнул ее по руке.
Лорелея заметила и громко, на все летнее кафе заявила:
- Тупица и задира.
Ронни вышел из-за стола последним, хотя не доел суп и накрошил хлеба, получив подзатыльник от Вика. В дверях он встретился с Лорелеей взглядом и процедил:
- Скажи мне, как Туда попасть.
- Не скажу, - так же зло ответила она.
- Я тебя побью, - пригрозил он, досадуя на то, что обычно герои не обижают женщин, даже самых вредных.
- Сначала догони, - отозвалась она с таким презрением, что Ронни забыл, что хотел сказать.
- Да запросто, - пробормотал он, уже готовый сорваться с места.
Но догнать не смог.
Бесконечный бег через короткий участок поля между корпусами базы все растягивался и растягивался во времени, удлиняя расстояние между неуклюжей и грузной Лорелеей и прытким легким Ронни. Кажется, на девчачьих ногах были гермесовы крылатые сандалии, о которых Вик читал брату книжку, когда тот переболел воспалением легких и в минуты накатывающей слабости робко и умоляюще выпрашивал «сказку».
Ах, если б можно было полететь! Но летают лишь в воображении, одернул себя Ронни, добежав-таки до центрального здания. Вредина Лорелея была всего лишь на расстоянии протянутой руки, но и эту руку не удалось протянуть, а пришлось отдернуть, чтобы ее не ударило тяжелой стеклянной дверью, за невидимой защитой которой очутилась девчонка. Уже за пределами досягаемости.
Злой и раздосадованный всем на свете: неудачной погоней, неудачными попытками вернуться в такой прекрасный мир фантазий, мир-Фантазию, который, если верить этой дуре, должен быть всегда рядом, но оставался по-прежнему недостижим, - Ронни бродил по коридорам центрального корпуса, плевал из окон, прицеливаясь в середину разноцветной плитки, которой был вымощен двор. Скучал и бесился от собственного бессилия. Таинственный коридор с Дверью на третьем этаже полностью вытеснился из его воображения не менее таинственным Холидором – местом, где ему хотелось бы не просто побывать, а, возможно, и остаться.
И именно в тот момент, когда он совершенно не собирался думать о Двери, она подвернулась ему, буквально выскочив из-за поворота и замаячив в конце коридора, маня к себе. Самым соблазнительным был тот факт, что дверь была полуоткрыта: на пол падала узкая, в сантиметр толщиной, полоса яркого дневного света.
Может быть, и правда, она ведет на улицу, и я сейчас опрокинусь вверх тормашками с третьего этажа, - подумалось Ронни. Дверь предупредительно скрипнула, сокращая сантиметровую щель еще уже, и вот уже он, забыв обо всем, кроме желания знать – что же там, с той стороны, без оглядки несется к, словно ангажирующей на танец, медной ручке.
Витая и холодная, она приятно легла в ладонь. Ронни смог даже любовно рассмотреть форму, прежде чем взяться за нее, - кисть, увенчанная круглыми ягодами, и длинные листья с круглыми ямками и острыми краями – два листа с двух сторон от кисти. В голове Ронни тут же зазвенела рождественная песенка о перекличке колокольчиков. Ручка была изготовлена в форме падуба.
Ронни, затаив дыхание, потянул на себя неподъемно тяжелую тугую дверь, и та, словно только и ждала момента, радостно распахнула ему навстречу золотистую в лучах яркого солнца поляну с качелями.
Драконов, пещер, мечей и волшебных сандалий он так и не увидел, но почему-то был уверен, что попал именно Туда. Дверь вела прямиком в Холидор.

Как полностью вывалиться из реальности?

Нужно просто закинуться песнями Doors и просмотреть Mulholland Dr., а зетем прокрутить ряд эпизодов в обратном хронологическом порядке под сопровождение "Break on through o the other side". И все становится на свои места.

Логики нет, но весь этот сюр обретает какое-то ее подобие, и постепенно доходит, что вторая часть фильма - первична и героиня всего лишь провалилась совершенно по-Кэрроловски в "кроличью нору". Либо так закинулась чем-то расширяющим сознание...что прорвалась "на ту сторону". Кто знает, от чего окурки в пепельнице? Да и глюки с оживающими воспоминаниями наталкивают на возможные пагубные пристрастия Дайаны Сэлвин.


При первом же просмотре срабатывает рефлекс, сформировавшийся на просмотрах фильмов с ожидаемым хэппи-эндом: первая часть, больше похожая на сказку или какой-то феерически неправдоподобный бред, воспринимается как первичная, основная, реальная, а вторая, более реалистичная и обоснованная, - как вторичная. Хотя - и сам Линч это подтверждает - все должно быть наоборот. Есть такое подсознательное желание "чтобы всем было хорошо", и это желание играет в игры с подсознанием Дайаны Сэлвин. И с подсознанием романтиШно настроенного зрителя: я себе объясняла всю вторую часть начиная с синей коробочки как визуализацию процесса восприятия сознанием Бетти воспоминаний Риты. Воспоминаний путанных и с проколами. Разумеется, с проколами была моя теория.


Все-таки мозг движется за логикой, а не за чувством.

Поэтому вера, что все - сон, иллюзия - органичнее, плюс - подтверждение режиссера постоянными намеками об иллюзорности, ирреальности.

А реальность сопровождается металлическим привкусом этой примитивной отгадки на такую навороченную загадку - от пули, попавшей в рот героини.

Дисклаймер: Кусочки сна, сложившиеся в ряд полубредовых историй.
Стиль изложения будет меняться.
Детская тематика перейдет в подростковую, подростковая - во взрослую.
В дальнейшем встретятся различные девиации некоторых героев и упоминание о нетрадиционной ориентации.
Но еще не скоро и не здесь.
Все предупреждены.



Глава вступительная.
Дверь в Куда-то.

- Как тебя зовут? – равнодушно. Не утони в шортах, скелетик.
Не то, чтобы это было интересно, но кроме них двоих на территории гостиничного комплекса других детей пока не появлялось.
- Ронни. – недовольно. Чего тебе еще, кулек с косичками?
- Дурацкое имя, – пренебрежительно.
- А саму-то как? – возмущенно. И даже с интересом.
- Лорелея, - с гордостью. И немного смущенно.
Точно ненормальная.
- Дурацкое имя, - в фехтовании такой прием называют «парирование». Но с девчонками драться глупо и в фехтовании они ничего не понимают.
- Сам дурак.
- Бегемот в юбке.
- Макака в кепке.
- Сопля с косичками.
- Сам ты сопля. У тебя кроссовки драные.
- Ну и что?
- Ну и то!
Свист палки, подкашивающей высокие – по пояс, но тонкие и ломкие – стебли.
- Ты так и будешь за мной всюду ходить? – насмешливо.
- Я за тобой не хожу, – угрюмо.
Ронни никогда не дружил с толстыми девочками, которые собирают одуванчики. Ронни дружил с девчонками, но с другими - тощими и наглыми и похожими на мальчишек, с которыми можно было полазить по крышам и спрятаться в подвале за трубой, перелезть через забор на территорию чужой детской площадки или наломать длинных веток, ободрать еще мягкую и влажную изнутри кору, чтобы потом пострелять из них или заколоть какого-нибудь воображаемого злодея.
А толстые неповоротливые девочки с такими же толстыми и неповоротливыми косами на покатых плечах, которые сами себе что-то рассказывают под нос и собирают желтые цветочные головки, ему еще не встречались.
В школе он видел, что таких дразнят, и даже на всякий случай запомнил как.
Но на целой огроменной пустой базе не было никого кроме взрослых, а взрослые не играли с Ронни в мяч и не давали разгадывать кроссворды, а на роликах одному кататься скучно.
- Ты венок будешь плести? – Ронни увлеченно сшиб пару желтых головок. Назло.
- Нет, я собираю сок, - важно, как доктор на осмотре, ответила толстая девочка.
- В одуванчиках нет сока. Сок есть в томатах и в яблоках. И в винограде, - снисходительно объяснил Ронни. – Ты, наверно, совсем ничего не знаешь?
- Я - знаю, - уверенно возразила толстая девочка. – Это ты еще ничего тут не знаешь. Но раз ты такой дурак, я тебе ничего не расскажу.
Напевая под нос, она ушла в сторону реки вниз по склону, по узкой протоптанной тропке.
А Ронни остался на блюдце поляны, среди пушистых желтых пятен в высокой траве, под опрокинутым над головой синим котлом безоблачного неба.
*
В бесконечных пустых коридорах, среди множества запертых помещений, сверкающих до противного белизной лестниц с низкими перилами, было так же скучно, как и на улице.
А еще была Дверь на третьем этаже с красивой витой ручкой.
Ронни спрашивал у Вика, что за ней, но тот все время отмахивался, занятый своим компьютером и скучными подсчетами. На этом скучном Виковом компьютере открывались только сложные непонятные таблицы и никаких игр, кроме карточных.
Матильда тоже не знала, что за дверью. Она морщила лоб и потирала указательным пальцем висок так сильно, что казалось – проткнет его длинным ногтем, но никак не могла вспомнить, что же это за дверь такая и что за ней может находиться.
- Может быть, чулан? Или шкафчик с инвентарем для уборки? Там точно нет Нарнии, Ронни, - извиняющимся тоном отвечала она.
К мнению Матильды Ронни испытывал особое доверие, потому что она была младше всех взрослых, хотя все равно уже старовата для Ронни: шутка ли – разница в десять лет. Десять! Это даже больше, чем ему сейчас. Но Ронни все равно надеялся, что когда он станет взрослым, наверно, годам к двенадцати, а то и ко всем двадцати, Матильда с удовольствием позволит защитить себя от какого-нибудь напавшего на нее качка-дзюдоиста или укравшего ее Коварного Злодея, а потом сможет назвать Ронни своим парнем. А он тогда покажет ей башню из пивных крышечек, которые регулярно выпрашивает у Вика, а Вик ругается и ворчит, что он вечно занят какой-то ерундой, и Матильда скажет: «Вот это да!». И когда они будут идти по улице, ему, Ронни, будут завидовать все.
Марк Эпплгейт, толстый и внушительный, задумчиво рассматривавший каждую стену с рулеткой и что-то записывавший в пухлый и внушительный блокнот, тщетно пытался убедить Ронни, что Двери вообще нет.
- Понимаешь, малыш, - через силу выдавливал он, пытаясь наклониться пониже, как будто считал, что его тяжелый низкий голос был плохо слышен, но нет – голос был оглушителен, а на одутловатое красное лицо совсем не хотелось смотреть вблизи. – Понимаешь, я тут каждую стеночку осмотрел. Каждую. А знаешь, малыш, сколько здесь стен? В каждой комнате по четыре, в каждом коридоре по две, и это если коридор не заворачивает. Всю планировку изучил. За той стенкой, про которую ты говоришь, дом заканчивается. Там окно могло быть на улицу, но никак не дверь. Так что нафантазировал ты все себе, малыш.
Но Дверь была.
И манила своей медной витой ручкой, узкой полоской замочной скважины, гладкой деревянной поверхностью.
За ней никак не могло ничего не быть.
И однажды Ронни все-таки подошел, смело протянул руку и взялся за холодную медь. Нажал и потянул. Но чтобы открыться, нужно было больше усилий, нужны были сильные крепкие руки, как у Вика. И Дверь не поддалась.
*
- Зачем ты прячешься, тут же нет никого?
-Тсс, - толстый палец метнулся к губам. Недовольный взгляд.
- Эй, все сюда! Ау! Эта дура совсем сошла с ума и прячется в пустом коридоре.
- Вот придурок, молчи, - зашипела толстая девочка, сердито тряся косичками. – Не мешай, если ничего не видишь!
- Так нет же ничего! – невольно переходя на шепот, возразил Ронни.
- Есть!
- Нет!
- Нет, есть!
- Нет, нету!
- Тихо ты, видишь, тень, вон там?
С победоносным видом и ощущением собственной правоты Ронни все же решил взглянуть в ту сторону, куда указывала его противница. Пустой коридор с вечерними неподвижными тенями, пятно от света в ближайшем окне.
И тень, ползущая из-за поворота, медленно, как вода, как будто кто-то, отбрасывающий ее, на цыпочках крался вдоль стены, делая движения всего в пару сантиметров.
Ронни невольно отступил, стараясь не шуметь, хотя кроссовки издавали тихий полимерный звук, соприкасаясь с полом, наступил толстой девочке на ногу, и она в отместку пребольно ущипнула его за ухо. Но Ронни молча стерпел, потому что перед лицом опасности герой никогда не позволит себе кричать от боли или другого пустяка.
Медленно вдвоем они пятились к двери, пока Ронни не понял, что отступать уже не куд и не услышал осторожный скрип опускающейся ручки.
- Значит, она открывается, - вслух подумал он, забыв, что герой в минуту опасности должен быть сдержанным.
- Дурак, - прошептала толстая девочка, открыла Дверь и протиснулась в какую-то комнату с множеством зеркал и перилами вдоль стен.
Ронни обернулся, мельком посмотрев на комнату и убедившись, что в ней нет ничего интересного, и захлопнул Дверь.
Из-за поворота появился Марк Эпплгейт, помахал Ронни рукой и скрылся в соседнем коридоре.
- Марк, эй, Марк! – закричал Ронни, кинувшись следом. – Я нашел эту Дверь. Хочешь, я покажу ее тебе?
Догнав Марка за двумя поворотами, Ронни отчаянно потянул его за рукав.
- Пойдем же, я Дверь тебе покажу, про которую ты говорил, что ее нет!
Марк послушно тянулся за рукавом в мальчишеских пальцах.
- Ну ладно, где там твоя дверь?
Но пробежав пару поворотов в одну и в другую сторону, Ронни не смог найти тот, в конце которого была Дверь.
- Но девочка, - повторял он, - она так запросто открыла эту Дверь и ушла в комнату с зеркалами.
- Послушай, малыш, - снова наклонился Марк, от него шел сильный запах пота и усталости, - здесь будет летний лагерь для детишек, я видел все схемы, я сам участвовал в составлении проекта, тут нет никаких комнат с зеркалами. И я видел Лорелею, она помогает матери на заднем дворе и не занимается никакими глупостями. Не могла же она уйти сквозь стенку, она же не призрак в конце-то концов!
Ронни разочарованно проводил Марка взглядом.
Вернувшись назад на один поворот, он вновь увидел Дверь в конце коридора, поблескивающую медной ручкой.
И понял, что взрослые увидеть Дверь не могли.
*
-Ты же видишь Дверь? – робко спросил он толстую девочку, подкараулив ее в поле за сбором одуванчиков. – Ее же никто не видит.
- Вижу, конечно, - гордо фыркнула она. – И не только. Я еще знаю, что это такое.
- И что же? – выдохнул Ронни и затаил дыхание в ожидании ответа.
- Не скажу, - отозвалась девочка, с неприязнью посмотрев на него. – Ходи и мучайся.
- Дура.
- Сам дурак.

С ветви тонкий лист
Ветра порыв оборвал,
И бросил в пути.

Океан
Сонет
Валерию Брюсову

Вдали от берегов Страны Обетованной,
Храня на дне души надежды бледный свет,
Я волны вопрошал, и океан туманный
Угрюмо рокотал и говорил в ответ:

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет.
Ты вверился мечте обманчивой и странной.
Скитайся дни, года, десятки, сотни лет —
Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

И вдруг поняв душой всех дерзких снов обман,
Охвачен пламенной, но безутешной думой,
Я горько вопросил безбрежный океан,

Зачем он страстных бурь питает ураган,
Зачем волнуется, — но океан угрюмый,
Свой ропот заглушив, окутался в туман.

К.Бальмонт

Однажды летнею порой,
а, может быть, весной
Явился, как к себе домой,
Мне, сам не свой, но всё же мой
Лирический герой

С гитарным грифом за плечом,
С подвянувшим цветком.
Гитара - к горлу катит ком,
Я не владею языком -
Казалась мне мечом.

Он всё смешал, задев струной,
Покой накрыл тоской.
Он посмеялся надо мной
И, оставляя с тишиной,
Ушёл, махнув рукой.

Мысленно спешу
Начало с концом связать,
Путаюсь в нитях.
Мне бы завязать, чтобы
Свести концы с концами.
*
Колокольчиков
Звук переливается,
Подразнивая.
Слух, раззадоренный,
Ловит ветер. Зря.
*
Рябь на воде
Всё быстрее и мельче
Ближе к берегу.
Мысли одна за другой
Пробегают волнуясь.

Право, приятно,
Когда развернёшь наугад
Древнюю книгу
И в сочетаниях слов
Душу родную найдёшь.


Дождь без конца.
Опавшие листья бамбука
Укрыли от глаз
Замшелую горную тропку -
Никто ко мне в гости не ходит.
Камо Мабути